Земля, которая дышит

Фонарик блогера-поисковика Ильнара скользил по сырым стенам блиндажа, выхватывая из темноты обломки кирпичей и ржавые гильзы. Его сапоги вязли в глинистой почве Ленинградской области — здесь, у станции Любань, они работали впервые, хотя раскопки на этом месте велись уже тридцать пять лет.

— Рус, осторожнее с потолком, — бросил Ильнар через плечо, смахивая со лба пот.

Они приехали с поисковым отрядом на поезде три дня назад и теперь жили в палатках на опушке леса, как когда-то жили солдаты, оборонявшие эти рубежи. Ветер гудел в кронах сосен, будто шептал что-то на забытом языке войны.

— Смотри! — вдруг ахнул Руслан, копавшийся в углу. — Татарча!

Металлический медальон блеснул в луче фонаря. Ильнар осторожно стер восьмидесятилетнюю грязь. Буквы, выцарапанные гвоздем, резали глаза:

«Мин Мамадыштан. Халим. 1942»

— Ты только представь, — прошептал Руслан, сжимая в руке лопату. — Парень из нашего городка. Ровесник...

Ильнар молча провел пальцем по буквам. Где-то здесь, под Любанью, в 1942-м, оборвалась жизнь Халима из Мамадыша. А теперь они, земляки через восемь десятилетий, держали в руках его последнее послание.

Ветер снова зашелестел в кронах, будто торопя: расскажи. Верни домой.

В наушниках заиграл Shaman — Ильнар всегда включал его во время раскопок, чтобы заглушить ту особенную тишину, что висела над лесами под Любанью. Тишину, которая давила тяжелее сырой земли. Но песня внезапно оборвалась. Телефон задрожал: «Срочные новости, частичная мобилизация...». Сердце сжалось. Будто ветер из 1942 года донесся сквозь время — тот самый, что качал сосны над окопами Халима-абый.

Дома, перебирая находки, Ильнар остановился на горсти земли. Не простой земли — той самой, что год назад он привез с берега Вятки и положил в могилу неизвестного солдата. Она до сих пор пахла родной стороной — речной прохладой, полынью, теплым хлебом из детства.

— Прости, Халим-абый, — прошептал он, пересыпая землю с ладони на ладонь. — Ты защищал эту землю. Теперь наша очередь. Экран ноутбука светился в темноте. Черновик поста в блоге «Следы Победы» так и висел недописанным: «Война не кончается, пока не похоронен последний солдат».

Ильнар глубоко вдохнул. За окном шумели те же сосны, что видели и Халима-абый. Та же луна освещала и Мамадыш, и эти ленинградские леса. Земля-то одна — и дышит она одинаково, будь то берег Вятки или подножие синявинских высот.

Он закрыл ноутбук. Решение созрело само собой — как спелый колос в августе. Если умирать — то только за эту землю. За ту, что помнит шаги Халима-абый. За ту, что еще помнит, как пахнет мир.

— Эй, археолог! — крикнул сержант, указывая на траншею. — Тут тебе и раскопки, и история!

Смех солдат раскатывался по полигону, но Ильнар молча копал, чувствуя на губах солоноватый вкус маминых слез. Он помнил ее дрожащие руки, цепляющиеся за его рукав: «Ты же всю жизнь в земле, копался, сынок...»

Год назад, вернувшись с раскопок под Любанью, Ильнар разыскал в Мамадыше семью Халима-абый. В тесной кухне, за столом с душистым чак-чаком, он передал им медальон. Тогда Аня, праправнучка бойца, молча сидела в углу, но ее темные глаза запомнились Ильнару — такие же, как на пожелтевшей фотографии Халима в семейном альбоме.

Вечером в медпункте, когда фонарь выхватил из темноты знакомое лицо, Аня резко вдохнула. Ее пальцы дрогнули, едва не уронив бинт.

— Не может быть... — вырвалось у нее шепотом.

Она на миг закрыла глаза, будто проверяя, не мираж ли перед ней. Потом резко схватила его за руку:

— Ильнар? Ты ли это?

Ее голос дрожал, когда она доставала из рюкзака нечто особенное, дорогое для нее, как оказалось - серебряный браслет:

— Отец... он велел мне... если встречу тебя... — слезы катились по ее впавшим от усталости щекам, — он говорил: «Отдай тому, кто вернул нам деда».

Ильнар взял оберег. Металл был еще теплым от ее рук. На внутренней стороне гравировка: «Күңелдә — Ватан» — «Родина в сердце».

— Папа, к сожалению, погиб... — Аня сжала его руку так крепко, что боль от раны стала острой и живой. Этот браслет Ильнар уже не снимал, верил в его оберегающую силу. Без веры здесь выжить невозможно.

— Ильнар! Карта! — крикнул связист Вадим. — Тут как в твоих схемах 42-го!

 Он тыкал пальцем в спутниковый снимок. Ильнар присвистнул: контур укрепрайона совпадал с немецкими чертежами, что он изучал в архивах Министерства обороны. Ничего не изменилось!

Сколько времени он проводил над этими архивными чертежами в мирное время, представляя, как поколение его дедов неустанно копали рвы и траншеи. Вспоминал свое детство, как его уже старенькая бабушка со слезами рассказывала внукам о том, что в юности они, молодые девчушки копали сотни километров рва Казанского отвода, в дождь, в грязь, пили дождевую воду, ели гнилую картошку… Сытым внукам было не понять, какой вкусной может показаться даже гнилая картошка, приготовленная на костре… Сейчас эти истории военных лет, воспринимались совсем по-другому.

        Подземный ход вел под Ясиноватой Донецкого направления. Взвод медленно, но верно шел по следам Ильнара. Своды трещали, сыпалась штукатурка. Было жарко, душно и сыро. Хотелось пить. О еде даже не думалось. Мамина выпечка осталась в очень далеких воспоминаниях. На прошлой неделе пили горячий чай с чак-чаком, переданным из Мамадыша. От этих посылок оттаивало сердце! Даже школьники присылали им теплые письма.

Ильнар присел, протер пот со лба и глотнул воды из фляжки. Он четко представил себе схему этого подземного лабиринта. Тоннель местами сужался, приходилось нагибаться или ползти. Если вдруг ошибется поворотом, то все они попадут в логово врага. За его ошибку мог поплатиться весь взвод. Пока все шло по плану, только очень медленно. Казалось, время застыло в этом подземелье. Было слышно только тяжелое дыхание ползущих  солдат и  шарканье одежды. Нельзя было выдать себя лишним шумом. Путь казался бесконечным. Какие только мысли не одолевали солдат, пока они передвигались как кроты по темным тоннелям. Кто-то мысленно прощался с родителями, женой, детьми. Кто-то до последнего надеялся и верил в банальный «свет в конце тоннеля». До темноты они должны были добраться до назначенного пункта. Таща на себе раненого командира, Ильнар задумчиво улыбнулся:

 —Халим абый, наверное, так же ползал... 

Преодолев еще пару километров, парни выдохнули – выход здесь! Открылось второе дыхание, вновь появились силы, забылась ноющая боль в конечностях. Перед выходом из люка Ильнар включил запись на телефоне, блогерство было у него в крови. Командир упал на землю, вдохнул свежий воздух. Другие солдаты по очереди вылезали из «подземелья», их глаза еще долго не могли смириться с солнечным светом. Ильнар осматривался по сторонам, ориентируясь, в какую сторону двигаться дальше.

— Әгәр кайтмасам... — начал было он говорить на камеру, но грохот заглушил слова. 

Граната подкатилась под ноги командиру, когда они выбрались из люка. «Как та, неразорвавшаяся из 42-го», мелькнуло в голове.  Командир, несмотря на ранение, успел среагировать и отбросить гранату.

 … Аня склонилась над койкой, ее пальцы дрожали, когда она меняла повязку. В свете коптилки Ильнар видел, как слезы капают на его окровавленный бинт.

— Дурак, — прошептала она, но в голосе не было злости, только дрожь. — Ты же мог...

Он хотел ответить, но боль сковала челюсть. Вместо слов лишь слабо сжал ее руку. На тумбочке лежал браслет — тот самый, с гравировкой «Күңелдә — Ватан», который она подарила ему в медпункте.

— Как ты нашел тот ход? — Аня вытерла лицо рукавом халата. — Командир говорит, за это тебя представили к медали...

Ильнар кивнул, ощущая тяжесть награды на груди. «За отвагу» — как у Халима-абый.

— Это не я, — прошептал он. — Это земля... наша... мамадышская... вела нас...

Аня резко вдохнула, ее пальцы впились в его ладонь.

— Ты... — голос ее сорвался. — Ты вернул мне деда...

Ильнар поднял дрожащую руку, коснулся ее мокрой щеки.

— Возьми браслет обратно, — прошептал он, накрывая ее ладонь своей. — Теперь он защитил меня. Пусть защищает и тебя, пока я...

Он не договорил. Аня резко наклонилась, и ее губы коснулись его губ — теплые, живые, как сама земля после дождя.

— Нет, — она твердо надела браслет ему на руку. — Ты еще нужен этой земле.

За окном палатки ветер шевелил траву, будто соглашаясь с ее словами.

…Весенний ветер шевелил цветы у нового мемориала в Мамадыше. Ильнар с Аней стояли перед гранитной плитой, где среди сотен имен теперь золотыми буквами сияло: «Халим Галиев. 1921-1942».

— Брат моей бабушки... — прошептала седая женщина, поправляя букет ромашек у подножия. — Всю жизнь думали — пропал без вести...

Аня сжала руку Ильнара. Медаль «За отвагу» на его груди ловила солнечные блики. На аллее появились знакомые лица — ребята из поискового отряда.

— Командир! — закричали они. — Приехал!

Они окружили его, наперебой расспрашивая о службе. Аня тем временем познакомилась с матерью Ильнара — та молча обняла девушку, и в этом объятии было больше слов, чем в любых рассказах.

Вечером, когда гости разошлись, они вновь отправились к мемориалу.

— Теперь он дома, — сказал Ильнар, проводя ладонью по гравировке.

Тени удлинялись, сливая прошлое с настоящим. Где-то за спиной шумели деревья, будто сама земля вздыхала, глядя на них.

— Ты знаешь, — Аня прижалась к его плечу, — когда я смотрю на эти имена, понимаю: мы не просто помним их. Мы продолжаем то, что они начали. Ильнар кивнул. Внизу, в долине, текла Вятка — та самая, что видела и Халима Галиева, и его самого. Вода несла прошлое в будущее, как память несет через годы главную истину: пока жива земля, живы и те, кто ее защищал.

Светлана Ханова